Наблюдения: «Как концептуально!»

30 августа, 2010 - Leave a Response

Все сижу и рассматриваю фотографии известных и не очень личностей. Умиляют комментарии под ними, комментарии светских блять ценителей. Особенно частотна фраза «Как концептуально!»

Кот, срущий в углу и глазами аборигена смотрящий на снимающий его ай-фон — «Как концептуально!»

Модель, из бюстгалтера случайно выронившая сиську, — «Как концептуально!»

Чьи-то ноги, снятые на городском пляже при проверке камеры — ну, вы поняли. «Как концептуально!»

Ну хорошо хоть, что кроме «плюсадин» и тому подобной ереси, эти «концептуалисты» научились писать несколько более вразумительных слов. Хотя, по правде сказать, результат по-прежнему плачевный. Ах, ох. Бедняги.

[Дневник «Мертвый звук». Запись 3. Грех как покаяние. Разум как безумство]

20 февраля, 2010 - Leave a Response

(Оригинал на Переменах)

Я пытаюсь прибегнуть к рациональному анализу. Саморефлексия глубокого бурения. Мелкие, противные разряды в нейронах.

Когда человек съезжает с катушек, он думает, что это катушки съезжают с него, а сам он остается в своей системе координат. Нетронутый, одинокий, непонятый. Мир остался тем же, я еще похож на себя вчерашнего, а вот катушки размотались и, гневно стукнув копытом по дну пыльной прерии, умчались прочь.

Все было бы просто идеально, если бы палата №6 была выдумкой. Мы бы жили каждый на своего цвета одуванчике, через трубочку пили бы мед из пчелиного улья, а на ночь вместо душа принимали бы малиновые ванны. И никто бы нам даже не намекнул на факт эмиграции наших устойчивых представлений о мире, кои ныне стали гарантом социальной инкорпорированности, в иные измерения. Это как проездной билет: либо предъявите, либо идите вы…

Будучи честным перед читателями, готов размашисто заявить, что сомневаюсь в своем ментальном здоровье. Да, не в упрек будет сказано, но были времена, когда перекусив на ужин водкой, приходилось в ноябре голышом скакать по проспекту Машерова. Что ж, было дело, не спорю. И уже наутро я высматривал в интернете количество свободных коек в городской психиатрической больнице. Друзья же уверили меня, что это алкогольный психоз и что ничего страшного в этом нет. «Вылечим», – с уверенностью во взгляде заявили они, наливая мне очередной стопарик. Друзьям верю безоговорочно. До дна.

Еще я усомнился в своем здравомыслии, когда с остервенением оплеванного верблюдом туриста вырывал секцию почтовых ящиков в подъезде. На тот момент она показалась мне чуть ли не самым изящным подарком, который только можно было подарить на день рождения моего друга, который мы, собственно, и отмечали.

Готов признать, что, сидя в опорном пункте с братом, которому пытались «пришить» избиение девушки (которую, собственно, мы лицезрели впервые), я подверг большому скотобойному сомнению рациональность и справедливость происходящего со мной и окружающими.

Грех таить: в юношестве, будучи в Германии, в глухих провинциальных магазинчиках я натырил столько, сколько и в три чемодана-то не умещалось. Половину из нажитого честным воровским трудом пришлось выбросить в близлежащее кукурузное поле. Жаль удобрять почву полезными вещами, приравнивая их таким образом к самому что ни на есть обыкновенному навозу.

Стоит также упомянуть, что, еще состоя в отношениях со своей бывшей девушкой, совесть не давала мне сказать правду о том, что вечера я просиживаю в кабаках, пялясь на чужие груди; таким образом, сама эта совесть заставляла меня весьма честным тоном заявлять, что я дома и пью вино при свечах. Совесть – гнусная штука. Надо уметь вовремя зашивать ей рот капроновой нитью, иначе с ней не совладать.

В моих нынешних сомнениях своей вменяемости сыграло роль очень много обстоятельств – как случайных, так и вполне закономерных. Началось все с невинной забавы: Керуак и его книга «В дороге». Через гущи бензедрина я медленно подошел к Берроузу и, отшатнувшись от него как от чумы мозга, взял в руки Гинзберга. Такие читательские изыски очень тесно граничат с той самой полосой, за которую человек здравого ума заходить не советует.

Но тут возникает весьма интересная проблема: только лишь помыслив о преступлении или убийстве – становишься ли ты ближе к грехоподобным существам, или, говоря иначе и доступнее, становишься ли ты в таком случае на шаг ближе к свершению этого либо убийства, воровства, кражи или о чем вы там еще подумали?

Каждый знает, что в уме у него определенно водятся какие-то грязные мыслишки. «А может трахнуть мне мою сестренку? В конце концов я всегда любил помоложе, да и мозги ей можно чепухой запудрить, она потом и не вспомнит, и не расскажет никому… С презервативом, как положено. Инцест ведь дело спорное, как ни крути». «Вот взять бы сейчас нож и пойти на кухню зарезать эту суку. Она меня уже вконец достала. Почему я должен чувствовать себя с ней подкаблучником. Я ведь самодостаточный мужчина… Убить бы ее, чтобы больше проблем не было…». «Всегда мечтал заняться копрофилией, но ведь жена не поймет…».

Все вы знаете, что в голове мусороуборочные машины проходят очень редко, максимум раз-другой в неделю, да и то с утра и с огромным шумом. Все вы знаете, что в уме вы – уже давно убийцы, насильники, преступники, маньяки. И даже у чертовых священников есть свои потайные мысли, о которых они вспоминают каждый раз, как мастурбируют в кабинке для покаяния, смотря на грешки, запечатленные на губах очередной блондинки. Да, блондинки тоже каются. Может, даже чаще других.

Психоанализ ни к чему. Зачем он нужен, если все и так знают, о чем они думают. Все в курсе, что гипотетически они уже трижды сожжены на кострах инквизиций, восемь раз сброшены с Кельнского собора и надежно вкатаны в бульвар одного из небольших европейских городков с церквушкой на отшибе.

В Средневековье, что примечательно, дело обстояло именно так. Даже сама мысль о грехе была его воплощением, за что и могло последовать жестокое наказание. Что касается жестокости, то в особенности меня всегда умиляло следующее. Если хотели проверить, грешна ли данная особь или помыслы этого человека кристально чисты, то ему связывали руки и ноги и бросали его в озеро. Разумеется, человек камнем шел ко дну. Но примечательно здесь другое: считалось, что если человек тонул и, разумеется, погибал, то – как бы намекая на то, что стихия воды может принять в свои объятья все что угодно, но не грех, – он считался невиновным. Если же каким-то невероятным образом ему удавалось всплыть, считалось, что не тонет только дерьмо, и человека обвиняли в тысяче и одном преступлении и придумывали для него другую смерть поизящнее, что ли.

Дело в том, что нет каких-то конкретных и объективных критериев, могущих свидетельствовать о вменяемости человека. И не имеет никакого значения, сколько таких псевдокритериев к нашему дню понапридумано психологами и прочими душевнобольными. Ведь, в конце концов, кто мог ручиться за объективно функционирующий разум разрабатывавших эти критерии? Вряд ли кто-то, кроме них самих и их приспешников. И что с того, спросите вы? А то, что, имея кольцо на безымянном пальце, посещая церковь по воскресеньям, утирая сопли детишкам, ходя на работу в костюмчике и в рубашке с белым воротничком, накапливая деньги и что-то постоянно на них покупая, позволяя себе раз в месяц с женой навещать близлежащий ресторанчик, меню которого уже известно до последнего лангуста, используя свою любимую туалетную бумагу и давая себе возможность единожды в год трусцой подходить к начальнику с просьбой об отпуске и проводя этот отпуск как обычно на побережье Турции, кушая малину и фантазируя о супружеской измене, считая годы, летящие мимо, и каждый раз снова и снова приходя в свою квартирку или дом и запирая дверь, открывая холодильник, чтобы увидеть, что там не густо, смотря не телевизионные передачи, а просто телевизор, держа средней паршивости пиво в руке и, как вам кажется, наслаждаясь этим вечером, но в то же время зная, что сердце вашей жизни давно остановилось, вы сами далеко от совершенства разумности. Неужели вы этого не видите?

Будь я настоятелем церкви, я бы призвал прихожан к инфантициду только для того, чтобы дать небольшую встряску этим ходячим поленьям. Но я уверен, что даже в этом случае мне вряд ли бы удалось их чем-то шокировать, потому что они просто-напросто не поверили бы своим ушам, ведь во имя миражеподобной святости некого человека они скорее склонны признать себя тугими на ухо идиотами, чем поверить в услышанное. В церкви об этом не говорят. Здесь об этом лишь думают.

Разум стал религией. Я превратился в грешника. Меня всегда интересовали аналогии.

Несмотря на все попытки человечества, провести четкую грань между разумом и безумством сегодня не представляется возможным. Это некая абстракция, которая заставляет нас безрезультатно рыскать в тумане догадок. Электрошок и судороги мышечной ткани, инсулиновый шок и кома, ЛСД и фантасмагоричные галлюцинации – все это достояние прошлого, того прошлого, когда полагали, что можно найти и, в случае необходимости, зафиксировать эту самую абстракцию.

Однако это бесполезно. Все, что остается, – это читать Хеммингуэя и вести бесполезный дневник. Увы и ах – но в этом счастье.

[Событие: Воскресение]

19 февраля, 2010 - комментария 3

Что ж, сегодня я рождаюсь вновь. Уже завернут в пеленки, по заднице меня уже отшлепали и уже кричу на всю палату. На меня как-то странно смотрят, а я знай себе ору да ору. Я отделился от того, с чем мне приходилось жить раньше.

Три с половиной года в пустоту молчания. Я увидел свою бывшую с каким-то странным типом. За ручку, как мило. Глаза у меня были с медный пятак, я искренне удивился, и, возможно, от удивления у меня даже слюна стекла по подбородку. За бывшую я был определенно рад, а вот парню даже как-то посочувствовал. Хотя с ним по прошествии полугода она, быть может, и не превратится в пилораму, в образе которой я привык видеть ее в последнее время. Пусть парню повезет, и по утрам у него будет полноценный секс. Пусть ему не придется сочинять идиотские стишки и врать через слово. Пусть они будут есть из одного холодильника. Аминь.

Ах да, и еще. С меня как будто спала какая-то пелена вины, которую я почему-то постоянно на себе ощущал. Я чувствовал себя виноватым в том, что я, словно последняя потаскуха, изменял ей во время наших отношений, а она была хорошей и преданной девушкой. Это было, конечно, трогательно, но теперь наши шансы уровнялись, и я машу ей дружеской рукой с другого берега жизни. Мне стало легко, как никогда. И — вот странно — я решил вдохнуть в свой давнишний электронный блокнот новую жизнь. Следите.

Дневник «Мертвый звук». Запись 2. Кастинг на порностудию

22 ноября, 2009 - Leave a Response

(Оригинал на Переменах)

Я безудержно хохотал, когда меня обвинили в намерении делать порносъемки с несовершеннолетними. Я ответил, что я не против «ню», и даже детского (сегодня авангардисты зашли еще дальше, а это – невинное баловство, если можно так сказать), но весь цимус в том, что ведь никому я этих порносъемок-то и не предлагал.

Максимум, о чем мне доводилось просить, так это показать сиськи. И не более того. Промежность, видите ли, не сильно меня интересует в плане искусства. Ее, конечно, можно преподнести по-разному. С вишенкой, например, или со сливками, ну или с чем там еще. Но по большинству своему она слишком унылая и – увы или к счастью – не пестрит разнообразием.

А вот сиськи – это да. Как отпечатки пальцев – у каждой разные. Не думаю, что стоит посвящать вас в мои «сиськохождения», вы, полагаю, и сами на этом собаку съели. Нет, дело не в этом.
Эта паршивая служба безопасности заявила, что я предлагал женщинам и несовершеннолетним сниматься в порнухе и прочих высших материях. К ним, якобы, поступила жалоба от одной из жертв.

Я давно подозревал, что дела в этом клубе нечисты. Хотя позиционируется он, как вип-клуб, на что вряд ли тянет даже с большой натяжкой. По ночам у них очень мало клиентов, а если кто-то и есть, то они непременно трахают заказных девственниц в своих вип-комнатах. Но бочки с маринованными огурцами решили катить на меня. Причина до боли проста: я не стал мириться с тем, что на баре меня приняли за лоха, такого же, как и тысячи других, и принялись обсчитывать, не выписывая чека. А без задних мыслей хлебал себе пиво и выкладывал свои кровные. Принцип работы понятен: что не клиент – то лох.

Я оказался невинной овечкой, попавшей в стадо шелкоперых волков.

Очередная вечеринка, очередной фотоотчет. Очередные девушки позируют, задирая ноги, высовывая языки, обхватывая грудь обеими руками и пуская слюни на 15-сантиметровый объектив, как на пожизненную гарантию контрацепции.

Брат взял жалобную книгу и откатал две страницы. Я сижу с девчонками четвертого курса академии искусств, и мы что-то толкуем про живопись. Я упираюсь, что ван Гог не был дебилом и что нарисованное его кистью – гениально. Одна из девчонок уже порядком напилась и лезет ко мне с заманчивыми предложениями, но я по-джентльменски отстраняюсь и обещаю ей позвонить на следующий день. Боже правый, какой же все-таки мудрец придумал алкоголь?

В два часа ночи к нам подходит охрана и просит удалиться, так как клуб закрывается.

— Как?! – возмущаюсь я, входя в раж от полемики про ван Гога. – У вас клуб работает до шести утра, вы в курсе?

Большая бритая налысо голова с пружинисто-объемным телом сообщает в ответ:

— Да, но посетителей, как видите немного, собственно, только ваша компания и осталась, а смысл держать клуб открытым ради нескольких человек? Поэтому клуб мы закрываем.

Рот этой потрясающей головы продолжает открываться и что-то произносить, но я перебиваю эту рептилию:

— В каждом предприятии, как и у вашего заведения, собственно, как и у общественного туалета на Октябрьской или у моего подъезда, есть такое понятие, как «распорядок работы», по которому ни вы, ни сам господь бог не имеете права закрыть клуб, когда приспичит. Разумеется, кроме сандней и форс-мажорных обстоятельств. То, что вам лень оставаться здесь и далее, — сугубо ваша проблема, и меня она, поверьте, ни капли не интересует. И вообще, как-то неинтересно с вами прения вести. Позовите-ка нам лучше своего администратора.

Суровым администратором оказалась девушка с весьма недовольной физиономией. Я ей напомнил об их правах и обязанностях. Диалог был долгим, но бесполезным. И вот теперь я слышу о домогательствах и порнухе. Как забавно-то выходит. Но, полагаю, это всего лишь уловка, чтобы ни я, ни мой брат больше не являлись в тот клуб, так как по дресс-коду к нам не всегда придерешься.

Думаю, у таких, как они, мало мозгов, чтобы понять, что в случае кулаков после драки на фронте, подобно сверхновой, вспыхнет карающий серп налоговой, с которым фокусы с вольным ценообразованием на пиво вряд ли пройдут бесследно.

Что же касается порнографии, то ее слишком много вокруг, чтобы ей еще как-то заниматься. Кондуктор женского пола в набитом битком троллейбусе, вопрошающий громче музыки в ушах: «Кто еще не обилечен(на что многие предлагают кондукторам стать раком, чтобы их обилетить), напомаженные рожи в администрации президента, глухой старик, не верящий, что уже десять лет как ничего не слышит, стопки взяток возле снятых фуражек, борьба в Израиле за каждый метр пустующих территорий, младенцы Африки, не могущие поверить, что где-то в Европе идут дожди и вода стекает в канализации, игла, испортившая очередную пластинку – вот где ваша порнография, и именно здесь ее надо искать.

Дневник «Мертвый звук». Запись 1. Эманации Орла

18 ноября, 2009 - Leave a Response

Простое упражнение: вдох-выдох. Вдох-выдох. Задержать дыхание. Глубокий вдох и резкий выдох. Не дышать. Снова вздохнуть. Дышите, чувствуйте едкий запах гари, вдыхайте шелест колосьев посреди ржаного поля, дышите всем, что видите, смотрите на все, чем дышите. Резко останавливайтесь и резко думайте. Резко продолжайте идти. И снова дышите. Как каждая молекула наполняет ваш организм, как каждая молекула бьет вашу кожу и заставляет появляться морщины. Задержите дыхание. В чем смысл этого упражнения? В чем? Не знаю. Просто вы дышите.

Я закрываю глаза, дышу и считаю до десяти. Но десяти мне мало, и я начинаю отсчет снова. Я повторяю это, мне надоело, но я продолжаю. Голова мутнеет, становится тошно, я слишком четко начинаю все осознавать. Осознавать гниль тротуара, осознавать метлу дворника, его жену, морщинистую и убогую, подыскивающую себе могилу.

Кому из них, тех, кто с утра пораньше вылазит на эти улицы, действительно хочется жить? Кто из них вообще представляет, что собой вообще представляет жизнь? Они собирают пыль своими подошвами. А я? Я выхожу, повторяю упражнение с дыханием, убеждаюсь, что гринписовцы – всего лишь слово, ибо воздух такой же мерзкий или, может, со вчерашнего дня он стал даже противнее. Все, что я знаю, – это то что нефти хватит еще на десяток-другой, а там, того и гляди, поплывем на космопланах.

Кто эти люди, шаркающие мимо меня? Мы говорим об экономии, об участи инвалидов, так? Собираемся в сообщества, лишь чтобы чувствовать свою сопричастность? Это временная мера, завтра ломка не будет жалеть суставы. Зная это, я начинаю выкручивать себе руки заранее.

Дорога к метро – это всегда 15 минут. 15 неизменных минут. Я могу идти быстро, могу прогуливаться в медленном темпе, но я знаю, что эти 15 минут я проведу по дороге к метро. Математика, арифметика, боже, я слишком погряз во времени.

Каждый раз дорога отнимает у меня, как и каждого другого, время. Или это время нам дает шанс пройти очередной путь? В любом случае, дорог миллионы, а время ограничено, хоть оно и простирается во все стороны от наших кровавых сердец и до усопших в прогорклых могилах. Каждый миг время нам дает по одному шансу, который мы неизбежно упускаем, а потом в тоске и грусти суем босые ноги по чужим унитазам.

Есть один видеоролик, который, думаю, многие знают. Суть в том, что одному молодому парню за аварию дают срок. Человек спрашивает у него:

— Ну и как? Тебе раньше ведь два года уже условно давали. Как думаешь, сколько на этот раз?

— Ну лет пять так точно, – как будто на экзамене отвечает.

— И как это по-твоему? Грустно, радостно? – с иронией задает человек вопрос.

— Как-то скорее печально, – звучит достойный ответ.

Дорога к метро очень забавная. И не только потому, что занимает ровно 15 минут. Не только поэтому. По пути к подземке мне пару раз приходится подниматься по лестнице, два раза я перехожу дорогу, четыре раза я поворачиваю направо и всего лишь один – налево, прохожу мимо детского сада, затем мимо погребальной конторы, яркими транспарантами предлагающей даже самым живым приобрести себе достойный памятник, далее проплываю мимо вино-водочного, слышу маты, вижу возню и чувствую запах самогона, поднимаюсь еще по одной лестнице и оказываюсь практически у входа в метро. Сегодня там сидел парень лет 24. Ноги вперед вытянул, а сам на ведерке зеленом сидит. Штаны закосал по колено. Вместо ног – дерево высшей пробы. Может, кинуть монету? Как-то пальцы замерзли, далеко лезть. Быстрее в метро, там согреюсь.

Если видишь беду, не надо загонять себя в уныние и глубоко и от всего сердца переживать. Это лицемерие. Так мы создаем для себя иллюзию, будто наша печаль помогла тем, кто в беде, будто наша тревога подпитывает этих бедных и дает им право на жизнь, будто наша жалость – это их подаяние. Не будьте трусом, скажите прямо, что вам на это плевать, ибо у самих молоко дома стынет. Скажите вслух, что считаете неправильным такое расходование древесины. Позовите Гринпис и заставьте их отрезать парню ноги. Он все равно ничего не почувствует. Будьте благоразумны и не наделайте всяких глупостей. Я по-отцовски хлопаю вас по плечу, и вы делаете первый шаг вверх по лестнице.

Я продолжаю думать о том, что завтра все-таки согрею руки заранее и прихвачу лишнюю монету. Хотя завтра его там уже может и не быть. Что ж, тогда мне просто придется спуститься в метро. По крайней мере, там тепло. Я согреюсь.

Вдох-выдох. Что может быть проще? Но во время упражнения нужно дышать, осознавая каждый свой вздох и каждый свой выдох. Делать это осознанно, заставлять грудь подниматься то вверх, то вниз. Нужно выкинуть все мысли из головы. Пустота и дыхание. Проволочное солнце. Бескрайний душ. Мегаполис в раю. Пустота. Никаких мыслей.

По сути, мы – ничто, но в то же время мы часть Вселенной. Она может противиться и пытаться укатать вас в асфальт, но она ничего не поделает с тем, что вы шляетесь где-то по ее просторам. Мы – как настаивает Кастанеда, а вернее дон Хуан – эманации Орла, и ничто, кроме непознанного, не заставит перестать наши коконы светиться. А если это и произойдет, мы пожалеем, что заранее не заказали себе памятник из финского порфировидного гранита.

Пожалуй, захвачу монетку.

(Оригинал на Переменах)

[Наблюдения: Ненависть. Досада. Исход}

15 ноября, 2009 - Leave a Response

Вернемся к вопросу о здоровом цинизме.

Chashka

На улице льет как из ведра. Пусто, вокруг почти никого нет. Мои кроссовки давно промокли, я пятками чувствую лужи. Бездыханная пустота осени.

Все просто: в любой момент мне может понадобиться вспышка для фотосессии какой-нибудь очередной красотки, а с аккумуляторами большие проблемы. Я купил новые, но вместо положенных и заявленных в инструкции трех часов, они заряжаются девять. Ощутимая разница.

Брал у продавца на ближайшем рынке: совсем лень было тащиться в центр в нормальный магазин электроники. Вот теперь и распинайся с этими торгашами.

Хотя вроде этот продавец еще довольно нормальный и адекватный попался. Все на пальцах раз десять объяснил, что и как. Я и сам-то знал, но он не давал уйти, пока не удовлетворился сам же своими истолкованиями и объяснениями. Ради бога, пусть потрындит, главное – по делу.

Невысокий такой, рыжеволосый и с лысиной мужичок. Одна рука постоянно дрожит, как в том фильме Спилберга.

Надоело ходить туда-сюда, но вот опять иду на рынок, ибо аккумуляторы он мне продал откровенно паршивые. Паршивые, так как – чувствую – вся партия эта паршивая.

Перехожу дорогу и слышу глухой удар. Оборачиваюсь. Москвич сзади поцелован иномаркой. Хозяин «BMW», матерясь трехэтажным, выходит с округлыми глазами, пылающими ненавистью и скрытой досадой, так как об исходе он, видимо, догадывается. Хорошая и длинная вмятина справа.

Тот, что на Москвиче, спокойно выходит, обходит свою машину. Иномарочник что-то ему кричит, захлебываясь в чувстве собственной правоты. Шефу Москвича пофиг. Обошел, посмотрел: его лошадке никакого ущерба – так же спокойно развернулся и пошел назад.

Иномарочник орет, что есть мочи. Откуда-то, несмотря на проливной дождь, повылезали нищие и простой люд. Все уставились на представление.

Шеф садится в машину, невозмутимо заводит двигатель и, аки просветленный Будда, трогается навстречу новым горизонтам. Мудро, не так ли?

Хозяин BMW, видимо, чувствует себя стариком у разбитого корыта, зло смотрит на всех зевак, плюет на мокрый асфальт, занимает место водителя и, втопив в самую землю, срывает свою иномарку с места. Через десять секунд его уже не видно за плотной пеленой дождя.

Продавец поменял мне аккумуляторы. Да, поменял. Но задницей чувствую: они тоже будут паршивые…

(Оригинал на Переменах)

[Строки: Фотопленка]

14 ноября, 2009 - Leave a Response

Есть ли что-то более прекрасное, чем незнание того, сколько на пленке осталось кадров?..

[Наблюдения: Времени не существует}

8 ноября, 2009 - Leave a Response

Я травяной человек. О, господи, зачем рожден я в буднях света и торжестве инстинкта? Рожден, чтобы чувствовать боль, кричать и рвать связки, рожден, чтобы творить несотворимое, я пилот беспилотного танка, штурман тонущего самолета, я шофер падающего корабля. Неужели я рос когда-то в утробе, в чреве родной матери, а сегодня разговариваю с ней по телефону? Мог ли я сделать звонок умершему богу тогда, в бурлящей тишине, в том неизведанном небытии, куда мы все вернемся? Я рос и становился больше. Я видел, как уменьшались деревья и ниже становились горы. Боже, я рос и рос. Я ел алые щи, плевался деревенской картошкой и с жадностью уминал толстые бутеброды из черствого хлеба и голландского сыра. И все это ради того, чтобы теперь я мог сказать лишь одно: «А вот и я. А все, что позади — уже было»?

Блять. Я обожаю этот мир.

[Наблюдения: Сэппуку. Чтобы была красота]

19 октября, 2009 - Leave a Response

IMG_6231

John McLaughlin — It’s Funny

Мои ноги опять чувствуют песок. Горячо. Хочется подпрыгивать, но невидимый туман боли еще сильнее прижимает меня к земле. Слева – море, справа – песок. Все предельно просто. Люди, зонтики, музыка, кровавые тампоны, полуголодные собаки, шикарные груди, воздушный змей, сочно-красные губы, обрюзгшие жопы, простите за французский. Я был здесь десять лет назад. Так получилось, что я вернулся сюда на некоторое время. Картина та же, но что-то изменилось. Камыши по краям дороги стали ниже, дома присели к земле, от некоторых зданий осталась лишь пыль воспоминаний.

У меня в руках фотоаппарат, я в поисках красивого тела, должного украсить собой не менее красивый кадр. А под руку подворачиваются только героини фильмов, снимавшихся в роли главных наркоманок Бруклина.

Девушка в воде улыбается мне. Я смущенно машу рукой и, словив себя на ассоциации «джунгли – река – крокодил», скорее ухожу дальше вдоль берега.

Слишком типичная картина: девушка, явно не смотревшая на себя в зеркало со времен стройки Байкало-Амурской магистрали, по колено заходит в воду, к небу простирает руки толщиной в два мамонтовых бивня, улыбается, оголяя неровные зубы, и сквозь брекеты что-то мямлит, вроде: «Эх, Машка, сфотографируй-ка меня как положено! Давай!» Вот человек, знающий настоящее счастье. Ни тебе кривые ноги, ни отрезанное ухо, ни целлюлит вместо кожи – ничто не мешает чувствовать себя на вершине мира, находясь где-то у подножия битвы за звание «Мисс-Костюковка 2009».

Собственно, в наше время уже трудно чему-то удивляться, коль скоро в поисковиках набирают «фото голых инвалидов». Спасение нашего века – это хороший, здоровый цинизм и охлажденная до известной температуры бутылочка водки. Результаты в любом случае чем-то схожи, за исключением, конечно, алкогольного психоза, бреда ревности, делириума и тому подобных фантастических штучек. Это что же получается? Болезнь нации? Изобретение тысячелетия? Подарок преисподней?

Во имя спасения красоты мира – неба, земли, огня и воды – следовало бы согнать все человечество на нескольких островах Полинезии и повторить историю Хиросимы, а затем свершить над собою ритуал сэппуку, прежде смазав кинжал оливковым маслом. Пусть тогда природа станет нашим сёгуном, а мы покоримся отважной судьбе самураев. По крайней мере, тогда ни одна «красотка» не перепутает свое болото с Лазурным берегом Средиземного моря.

Нет, я вас просто умоляю, смотритесь в зеркало, прежде чем лезть в объектив! У меня был небольшой опыт фотографирования в ночных клубах, и тогда я заметил одну очень интересную тенденцию: чем дальше лицо девушки от идеала, тем ближе она подходит к фотографу и тем сильнее хочет сфотографироваться. Симпатичные же, наоборот, – прячут личики под крылья и небрежно кудахчут в смеси восторга и смущения (явно комплексуя из-за какой-то родинки над бровью).

Я лениво чешу бок и выглядываю местных красоток. Ухожу не меньше чем с пятью новыми номерами, но на следующее утро забываю, кто и почем, и удаляю все неизвестные номера. Земля им пухом.

Все верно, ущербность замечаешь со стороны. Молча жрешь свой манго, смакуешь дикий виноград и плачешь оттого, что кто-то опять попытался спрятаться под метровой штукатуркой. Такие дела, брат, такие дела.

[Событие: «Зеленое порно»]

5 апреля, 2009 - Leave a Response

green_porno

Любителям «клубнички» посвящается. От дочери шведки Ингрид Бергман и итальянца Роберто Росселлини. От леди, получившей премию «Лучшая актриса» в фильме Девида Линча «Синий бархат». Нет, это не порнуха от Гринпис. Это восемь 1-минутных фильмов о том, как этим занимаются насекомые. Черви, стрекозы, пчелы, мухи, светлячки, улитки, богомолы и пауки.

Изабелла Росселлини наглядно показывает нам, как трахаются меньшие наши и как нужно трахаться нам, если вдруг теория Дарвина не оправдается и мы эволюционируем в насекомых. Изабелла элегантно бегает по съемочной площадке в поисках сексуальной насекомодобычи и тщетно пытается изобразить прелести догги-стайла, так как ей все равно не понять, как это выглядит сзади. Интересно?

Если вам этого мало, и вы жаждете продолжения «насекомой» темы, прочтите «Жизнь насекомых» Пелевина, который в прошлой жизни, безусловно, был одним из них. Может, оно и поможет.

(Оригинал на Переменах)