Дневник «Мертвый звук». Запись 2. Кастинг на порностудию

(Оригинал на Переменах)

Я безудержно хохотал, когда меня обвинили в намерении делать порносъемки с несовершеннолетними. Я ответил, что я не против «ню», и даже детского (сегодня авангардисты зашли еще дальше, а это – невинное баловство, если можно так сказать), но весь цимус в том, что ведь никому я этих порносъемок-то и не предлагал.

Максимум, о чем мне доводилось просить, так это показать сиськи. И не более того. Промежность, видите ли, не сильно меня интересует в плане искусства. Ее, конечно, можно преподнести по-разному. С вишенкой, например, или со сливками, ну или с чем там еще. Но по большинству своему она слишком унылая и – увы или к счастью – не пестрит разнообразием.

А вот сиськи – это да. Как отпечатки пальцев – у каждой разные. Не думаю, что стоит посвящать вас в мои «сиськохождения», вы, полагаю, и сами на этом собаку съели. Нет, дело не в этом.
Эта паршивая служба безопасности заявила, что я предлагал женщинам и несовершеннолетним сниматься в порнухе и прочих высших материях. К ним, якобы, поступила жалоба от одной из жертв.

Я давно подозревал, что дела в этом клубе нечисты. Хотя позиционируется он, как вип-клуб, на что вряд ли тянет даже с большой натяжкой. По ночам у них очень мало клиентов, а если кто-то и есть, то они непременно трахают заказных девственниц в своих вип-комнатах. Но бочки с маринованными огурцами решили катить на меня. Причина до боли проста: я не стал мириться с тем, что на баре меня приняли за лоха, такого же, как и тысячи других, и принялись обсчитывать, не выписывая чека. А без задних мыслей хлебал себе пиво и выкладывал свои кровные. Принцип работы понятен: что не клиент – то лох.

Я оказался невинной овечкой, попавшей в стадо шелкоперых волков.

Очередная вечеринка, очередной фотоотчет. Очередные девушки позируют, задирая ноги, высовывая языки, обхватывая грудь обеими руками и пуская слюни на 15-сантиметровый объектив, как на пожизненную гарантию контрацепции.

Брат взял жалобную книгу и откатал две страницы. Я сижу с девчонками четвертого курса академии искусств, и мы что-то толкуем про живопись. Я упираюсь, что ван Гог не был дебилом и что нарисованное его кистью – гениально. Одна из девчонок уже порядком напилась и лезет ко мне с заманчивыми предложениями, но я по-джентльменски отстраняюсь и обещаю ей позвонить на следующий день. Боже правый, какой же все-таки мудрец придумал алкоголь?

В два часа ночи к нам подходит охрана и просит удалиться, так как клуб закрывается.

- Как?! – возмущаюсь я, входя в раж от полемики про ван Гога. – У вас клуб работает до шести утра, вы в курсе?

Большая бритая налысо голова с пружинисто-объемным телом сообщает в ответ:

- Да, но посетителей, как видите немного, собственно, только ваша компания и осталась, а смысл держать клуб открытым ради нескольких человек? Поэтому клуб мы закрываем.

Рот этой потрясающей головы продолжает открываться и что-то произносить, но я перебиваю эту рептилию:

- В каждом предприятии, как и у вашего заведения, собственно, как и у общественного туалета на Октябрьской или у моего подъезда, есть такое понятие, как «распорядок работы», по которому ни вы, ни сам господь бог не имеете права закрыть клуб, когда приспичит. Разумеется, кроме сандней и форс-мажорных обстоятельств. То, что вам лень оставаться здесь и далее, – сугубо ваша проблема, и меня она, поверьте, ни капли не интересует. И вообще, как-то неинтересно с вами прения вести. Позовите-ка нам лучше своего администратора.

Суровым администратором оказалась девушка с весьма недовольной физиономией. Я ей напомнил об их правах и обязанностях. Диалог был долгим, но бесполезным. И вот теперь я слышу о домогательствах и порнухе. Как забавно-то выходит. Но, полагаю, это всего лишь уловка, чтобы ни я, ни мой брат больше не являлись в тот клуб, так как по дресс-коду к нам не всегда придерешься.

Думаю, у таких, как они, мало мозгов, чтобы понять, что в случае кулаков после драки на фронте, подобно сверхновой, вспыхнет карающий серп налоговой, с которым фокусы с вольным ценообразованием на пиво вряд ли пройдут бесследно.

Что же касается порнографии, то ее слишком много вокруг, чтобы ей еще как-то заниматься. Кондуктор женского пола в набитом битком троллейбусе, вопрошающий громче музыки в ушах: «Кто еще не обилечен?» (на что многие предлагают кондукторам стать раком, чтобы их обилетить), напомаженные рожи в администрации президента, глухой старик, не верящий, что уже десять лет как ничего не слышит, стопки взяток возле снятых фуражек, борьба в Израиле за каждый метр пустующих территорий, младенцы Африки, не могущие поверить, что где-то в Европе идут дожди и вода стекает в канализации, игла, испортившая очередную пластинку – вот где ваша порнография, и именно здесь ее надо искать.

Дневник «Мертвый звук». Запись 1. Эманации Орла

Простое упражнение: вдох-выдох. Вдох-выдох. Задержать дыхание. Глубокий вдох и резкий выдох. Не дышать. Снова вздохнуть. Дышите, чувствуйте едкий запах гари, вдыхайте шелест колосьев посреди ржаного поля, дышите всем, что видите, смотрите на все, чем дышите. Резко останавливайтесь и резко думайте. Резко продолжайте идти. И снова дышите. Как каждая молекула наполняет ваш организм, как каждая молекула бьет вашу кожу и заставляет появляться морщины. Задержите дыхание. В чем смысл этого упражнения? В чем? Не знаю. Просто вы дышите.

Я закрываю глаза, дышу и считаю до десяти. Но десяти мне мало, и я начинаю отсчет снова. Я повторяю это, мне надоело, но я продолжаю. Голова мутнеет, становится тошно, я слишком четко начинаю все осознавать. Осознавать гниль тротуара, осознавать метлу дворника, его жену, морщинистую и убогую, подыскивающую себе могилу.

Кому из них, тех, кто с утра пораньше вылазит на эти улицы, действительно хочется жить? Кто из них вообще представляет, что собой вообще представляет жизнь? Они собирают пыль своими подошвами. А я? Я выхожу, повторяю упражнение с дыханием, убеждаюсь, что гринписовцы – всего лишь слово, ибо воздух такой же мерзкий или, может, со вчерашнего дня он стал даже противнее. Все, что я знаю, – это то что нефти хватит еще на десяток-другой, а там, того и гляди, поплывем на космопланах.

Кто эти люди, шаркающие мимо меня? Мы говорим об экономии, об участи инвалидов, так? Собираемся в сообщества, лишь чтобы чувствовать свою сопричастность? Это временная мера, завтра ломка не будет жалеть суставы. Зная это, я начинаю выкручивать себе руки заранее.

Дорога к метро – это всегда 15 минут. 15 неизменных минут. Я могу идти быстро, могу прогуливаться в медленном темпе, но я знаю, что эти 15 минут я проведу по дороге к метро. Математика, арифметика, боже, я слишком погряз во времени.

Каждый раз дорога отнимает у меня, как и каждого другого, время. Или это время нам дает шанс пройти очередной путь? В любом случае, дорог миллионы, а время ограничено, хоть оно и простирается во все стороны от наших кровавых сердец и до усопших в прогорклых могилах. Каждый миг время нам дает по одному шансу, который мы неизбежно упускаем, а потом в тоске и грусти суем босые ноги по чужим унитазам.

Есть один видеоролик, который, думаю, многие знают. Суть в том, что одному молодому парню за аварию дают срок. Человек спрашивает у него:

- Ну и как? Тебе раньше ведь два года уже условно давали. Как думаешь, сколько на этот раз?

- Ну лет пять так точно, – как будто на экзамене отвечает.

- И как это по-твоему? Грустно, радостно? – с иронией задает человек вопрос.

- Как-то скорее печально, – звучит достойный ответ.

Дорога к метро очень забавная. И не только потому, что занимает ровно 15 минут. Не только поэтому. По пути к подземке мне пару раз приходится подниматься по лестнице, два раза я перехожу дорогу, четыре раза я поворачиваю направо и всего лишь один – налево, прохожу мимо детского сада, затем мимо погребальной конторы, яркими транспарантами предлагающей даже самым живым приобрести себе достойный памятник, далее проплываю мимо вино-водочного, слышу маты, вижу возню и чувствую запах самогона, поднимаюсь еще по одной лестнице и оказываюсь практически у входа в метро. Сегодня там сидел парень лет 24. Ноги вперед вытянул, а сам на ведерке зеленом сидит. Штаны закосал по колено. Вместо ног – дерево высшей пробы. Может, кинуть монету? Как-то пальцы замерзли, далеко лезть. Быстрее в метро, там согреюсь.

Если видишь беду, не надо загонять себя в уныние и глубоко и от всего сердца переживать. Это лицемерие. Так мы создаем для себя иллюзию, будто наша печаль помогла тем, кто в беде, будто наша тревога подпитывает этих бедных и дает им право на жизнь, будто наша жалость – это их подаяние. Не будьте трусом, скажите прямо, что вам на это плевать, ибо у самих молоко дома стынет. Скажите вслух, что считаете неправильным такое расходование древесины. Позовите Гринпис и заставьте их отрезать парню ноги. Он все равно ничего не почувствует. Будьте благоразумны и не наделайте всяких глупостей. Я по-отцовски хлопаю вас по плечу, и вы делаете первый шаг вверх по лестнице.

Я продолжаю думать о том, что завтра все-таки согрею руки заранее и прихвачу лишнюю монету. Хотя завтра его там уже может и не быть. Что ж, тогда мне просто придется спуститься в метро. По крайней мере, там тепло. Я согреюсь.

Вдох-выдох. Что может быть проще? Но во время упражнения нужно дышать, осознавая каждый свой вздох и каждый свой выдох. Делать это осознанно, заставлять грудь подниматься то вверх, то вниз. Нужно выкинуть все мысли из головы. Пустота и дыхание. Проволочное солнце. Бескрайний душ. Мегаполис в раю. Пустота. Никаких мыслей.

По сути, мы – ничто, но в то же время мы часть Вселенной. Она может противиться и пытаться укатать вас в асфальт, но она ничего не поделает с тем, что вы шляетесь где-то по ее просторам. Мы – как настаивает Кастанеда, а вернее дон Хуан – эманации Орла, и ничто, кроме непознанного, не заставит перестать наши коконы светиться. А если это и произойдет, мы пожалеем, что заранее не заказали себе памятник из финского порфировидного гранита.

Пожалуй, захвачу монетку.

(Оригинал на Переменах)

[Наблюдения: Ненависть. Досада. Исход}

Вернемся к вопросу о здоровом цинизме.

На улице льет как из ведра. Пусто, вокруг почти никого нет. Мои кроссовки давно промокли, я пятками чувствую лужи. Бездыханная пустота осени.

Все просто: в любой момент мне может понадобиться вспышка для фотосессии какой-нибудь очередной красотки, а с аккумуляторами большие проблемы. Я купил новые, но вместо положенных и заявленных в инструкции трех часов, они заряжаются девять. Ощутимая разница.

Брал у продавца на ближайшем рынке: совсем лень было тащиться в центр в нормальный магазин электроники. Вот теперь и распинайся с этими торгашами.

Хотя вроде этот продавец еще довольно нормальный и адекватный попался. Все на пальцах раз десять объяснил, что и как. Я и сам-то знал, но он не давал уйти, пока не удовлетворился сам же своими истолкованиями и объяснениями. Ради бога, пусть потрындит, главное – по делу.

Невысокий такой, рыжеволосый и с лысиной мужичок. Одна рука постоянно дрожит, как в том фильме Спилберга.

Надоело ходить туда-сюда, но вот опять иду на рынок, ибо аккумуляторы он мне продал откровенно паршивые. Паршивые, так как – чувствую – вся партия эта паршивая.

Перехожу дорогу и слышу глухой удар. Оборачиваюсь. Москвич сзади поцелован иномаркой. Хозяин «BMW», матерясь трехэтажным, выходит с округлыми глазами, пылающими ненавистью и скрытой досадой, так как об исходе он, видимо, догадывается. Хорошая и длинная вмятина справа.

Тот, что на Москвиче, спокойно выходит, обходит свою машину. Иномарочник что-то ему кричит, захлебываясь в чувстве собственной правоты. Шефу Москвича пофиг. Обошел, посмотрел: его лошадке никакого ущерба – так же спокойно развернулся и пошел назад.

Иномарочник орет, что есть мочи. Откуда-то, несмотря на проливной дождь, повылезали нищие и простой люд. Все уставились на представление.

Шеф садится в машину, невозмутимо заводит двигатель и, аки просветленный Будда, трогается навстречу новым горизонтам. Мудро, не так ли?

Хозяин BMW, видимо, чувствует себя стариком у разбитого корыта, зло смотрит на всех зевак, плюет на мокрый асфальт, занимает место водителя и, втопив в самую землю, срывает свою иномарку с места. Через десять секунд его уже не видно за плотной пеленой дождя.

Продавец поменял мне аккумуляторы. Да, поменял. Но задницей чувствую: они тоже будут паршивые…

(Оригинал на Переменах)

[Строки: Фотопленка]

Есть ли что-то более прекрасное, чем незнание того, сколько на пленке осталось кадров?..

[Наблюдения: Времени не существует}

Я травяной человек. О, господи, зачем рожден я в буднях света и торжестве инстинкта? Рожден, чтобы чувствовать боль, кричать и рвать связки, рожден, чтобы творить несотворимое, я пилот беспилотного танка, штурман тонущего самолета, я шофер падающего корабля. Неужели я рос когда-то в утробе, в чреве родной матери, а сегодня разговариваю с ней по телефону? Мог ли я сделать звонок умершему богу тогда, в бурлящей тишине, в том неизведанном небытии, куда мы все вернемся? Я рос и становился больше. Я видел, как уменьшались деревья и ниже становились горы. Боже, я рос и рос. Я ел алые щи, плевался деревенской картошкой и с жадностью уминал толстые бутеброды из черствого хлеба и голландского сыра. И все это ради того, чтобы теперь я мог сказать лишь одно: «А вот и я. А все, что позади – уже было»?

Блять. Я обожаю этот мир.

[Наблюдения: Сэппуку. Чтобы была красота]

John McLaughlin – It’s Funny

Мои ноги опять чувствуют песок. Горячо. Хочется подпрыгивать, но невидимый туман боли еще сильнее прижимает меня к земле. Слева – море, справа – песок. Все предельно просто. Люди, зонтики, музыка, кровавые тампоны, полуголодные собаки, шикарные груди, воздушный змей, сочно-красные губы, обрюзгшие жопы, простите за французский. Я был здесь десять лет назад. Так получилось, что я вернулся сюда на некоторое время. Картина та же, но что-то изменилось. Камыши по краям дороги стали ниже, дома присели к земле, от некоторых зданий осталась лишь пыль воспоминаний.

У меня в руках фотоаппарат, я в поисках красивого тела, должного украсить собой не менее красивый кадр. А под руку подворачиваются только героини фильмов, снимавшихся в роли главных наркоманок Бруклина.

Девушка в воде улыбается мне. Я смущенно машу рукой и, словив себя на ассоциации «джунгли – река – крокодил», скорее ухожу дальше вдоль берега.

Слишком типичная картина: девушка, явно не смотревшая на себя в зеркало со времен стройки Байкало-Амурской магистрали, по колено заходит в воду, к небу простирает руки толщиной в два мамонтовых бивня, улыбается, оголяя неровные зубы, и сквозь брекеты что-то мямлит, вроде: «Эх, Машка, сфотографируй-ка меня как положено! Давай!» Вот человек, знающий настоящее счастье. Ни тебе кривые ноги, ни отрезанное ухо, ни целлюлит вместо кожи – ничто не мешает чувствовать себя на вершине мира, находясь где-то у подножия битвы за звание «Мисс-Костюковка 2009».

Собственно, в наше время уже трудно чему-то удивляться, коль скоро в поисковиках набирают «фото голых инвалидов». Спасение нашего века – это хороший, здоровый цинизм и охлажденная до известной температуры бутылочка водки. Результаты в любом случае чем-то схожи, за исключением, конечно, алкогольного психоза, бреда ревности, делириума и тому подобных фантастических штучек. Это что же получается? Болезнь нации? Изобретение тысячелетия? Подарок преисподней?

Во имя спасения красоты мира – неба, земли, огня и воды – следовало бы согнать все человечество на нескольких островах Полинезии и повторить историю Хиросимы, а затем свершить над собою ритуал сэппуку, прежде смазав кинжал оливковым маслом. Пусть тогда природа станет нашим сёгуном, а мы покоримся отважной судьбе самураев. По крайней мере, тогда ни одна «красотка» не перепутает свое болото с Лазурным берегом Средиземного моря.

Нет, я вас просто умоляю, смотритесь в зеркало, прежде чем лезть в объектив! У меня был небольшой опыт фотографирования в ночных клубах, и тогда я заметил одну очень интересную тенденцию: чем дальше лицо девушки от идеала, тем ближе она подходит к фотографу и тем сильнее хочет сфотографироваться. Симпатичные же, наоборот, – прячут личики под крылья и небрежно кудахчут в смеси восторга и смущения (явно комплексуя из-за какой-то родинки над бровью).

Я лениво чешу бок и выглядываю местных красоток. Ухожу не меньше чем с пятью новыми номерами, но на следующее утро забываю, кто и почем, и удаляю все неизвестные номера. Земля им пухом.

Все верно, ущербность замечаешь со стороны. Молча жрешь свой манго, смакуешь дикий виноград и плачешь оттого, что кто-то опять попытался спрятаться под метровой штукатуркой. Такие дела, брат, такие дела.

[Событие: "Зеленое порно"]

Любителям «клубнички» посвящается. От дочери шведки Ингрид Бергман и итальянца Роберто Росселлини. От леди, получившей премию «Лучшая актриса» в фильме Девида Линча «Синий бархат». Нет, это не порнуха от Гринпис. Это восемь 1-минутных фильмов о том, как этим занимаются насекомые. Черви, стрекозы, пчелы, мухи, светлячки, улитки, богомолы и пауки.

Изабелла Росселлини наглядно показывает нам, как трахаются меньшие наши и как нужно трахаться нам, если вдруг теория Дарвина не оправдается и мы эволюционируем в насекомых. Изабелла элегантно бегает по съемочной площадке в поисках сексуальной насекомодобычи и тщетно пытается изобразить прелести догги-стайла, так как ей все равно не понять, как это выглядит сзади. Интересно?

Если вам этого мало, и вы жаждете продолжения «насекомой» темы, прочтите «Жизнь насекомых» Пелевина, который в прошлой жизни, безусловно, был одним из них. Может, оно и поможет.

(Оригинал на Переменах)

[Рассказ: Дорогие сигары, дешевый портвейн и джинсы в облипку]

Первая смс-ка пришла в три часа ночи. Сотовый телефон лежал на кровати, а Андрей лежал на полу. Это был мягкий турецкий ковер. Его Андрей получил на свой день Рождения. Тогда, однако, этому подарку он рад не был. Все, что его интересовало на тот момент, – это дорогие сигары, дешевый портвейн и джинсы в облипку. Единственное, почему он улыбнулся, когда ему подарили этот ковер, – это потому, что подарок оказался слишком неожиданным. Андрей давно уже перестал надеяться, что кто-то догадается подарить ему хотя бы одну-единственную «Havana Sunrise» формата Coronas. Перечность, горьковатость и цветочность – идеальное сочетание для такой сигары. А подарили ему именно ковер. Тогда он ему, конечно, не понравился. Но со временем он стал на него садиться, когда смотрел немного туповатые телепередачи, иногда стал на него укладывать каких-то женщин, а временами просто по нему прохаживался.

Все бы ничего, но совсем недавно в одну из бурных ночей под светом полной луны в кровати образовалась небольшая, как бы это сказать, пробоина, что ли. Андрей тщетно пытался уместить свой зад в это углубление, дабы по ночам оно его не беспокоило, но задница той женщины была явно меньше, а доламывать кровать вконец Андрей не решался. Это обстоятельство, собственно, и вынудило Андрея переместиться на ковер, где теперь вдобавок ко всему приходилось еще и спать.

Но в тот вечер, как вы догадались, все было немного по-другому. Все пошло не так, как надо, или, скорее, не так, как обычно, уже в самом начале вечера. Следует вскользь упомянуть, что тот вечер по иронии судьбы был именно вечером пятницы. Это «вскользкое» упоминание должно избавить меня от потребности в описании излишних обстоятельств и излиянии длинных пассажей по поводу того, какое было у всех настроение и что переживал в тот вечер город. В то же время оно призвано обрисовать в вашем воображении всю обстановку того шумного бара, в котором каждый знакомился с первой встречной, а под конец братался с уставшими официантами. Андрей был одним из тех, кто как раз и знакомился с первой встречной. Впрочем, он был гораздо разборчивее остальных. Но, как уже было упомянуто, все пошло не так.

Первое, что насторожило Андрея, – это то, что, почувствовав легкий толчок в правое плечо и дергано обернувшись, он увидел перед собой миловидную и в то же самое время сексуальную девушку с ярко накрашенными губами и самыми голубыми глазами на свете.

- Ой, простите, я просто думала… Какая у вас любимая книжка?

Мысленно Андрей отметил странность первой реплики для знакомства. Свою наглую неначитанность Андрей скрывать не стал и выпалил первое, что пришло в голову:

- Раньше была азбука. Теперь, наверное, букварь, - Андрей пожал плечами.

Женщина улыбнулась и пригласила Андрея за свой столик. Они разговорились. В ходе разговора выяснилось, что женщина эта еще более странная, чем Андрею показалось на первый взгляд. Во-первых, оказалось, что женщина разделяет любовь Андрея к крепким сигарам. А это была первая из его знакомых, которая вообще признавала сигары. Все остальные видели в них лишь «гламур», а порой и голый выпендреж. Во-вторых, во время разговора женщина постоянно останавливалась и начинала к чему-то прислушиваться. Поначалу Андрей подумал, что она, возможна, ценительница живой музыки или музыки вообще, но потом стал склоняться к тому варианту, что она, скорее, похожа на постояльца клиники для душевнобольных. Как только Андрей помыслил о последнем, женщина немедленно обратилась к нему, словно прочитав его заблудшие мысли.

- Нет-нет, вы не подумайте, со мной все в порядке. Я не сумасшедшая. Просто люблю слушать жизнь, особенно отдельные ее моменты, - она неотразимо улыбнулась, и Андрей понял, что женщина эта, несмотря на всю свою странность, ему таки нравится, как-то тоже по-особенному.

Они еще долго разговаривали о странных вещах и много пили, но женщина была с Андреем наравне и в выпитом ему ничуть не уступала, тем временем оставаясь в рассудке и пребывая во вполне здравом уме. Она была блондинкой, однако с уклоном к интеллектуальности и начитанности. Андрей продолжал заказывать дешевый портвейн и предлагать женщине дорогие сигары. Еще он рассказал ей про свой ковер. От рассказа она пришла в восторг и заявила, что обязательно должна увидеть этот ковер, только не сегодня, а завтра. Она сказала, что завтра навестит его, если он, конечно, не против. Андрей усмехнулся и сказал, что он всегда рад гостям, особенно неожиданным и красивым. «Странная, странная женщина, – почему-то говорил про себя Андрей. – Красивые, красивые глаза и нежные, нежные губы».

Андрей был пьян и взволнован. Под конец вечера женщина стала слишком часто поглядывать на часы. Она немного опечалилась и стала нервничать.

- Спасибо тебе за этот вечер. На время я забыла обо всем. И опять жила, – Андрей успел привыкнуть к ее странным разговорам и даже не пытался понять, что она имела в виду. – Теперь ты часть моей жизни.

В пиджак к Андрею женщина незаметно положила небольшой конверт. Андрей предложил поехать к нему, но женщина, тяжело вздохнув, сказала, что придет к нему завтра.

Андрей, будучи пьяным и лишь добрым словом поминая добрых официантов, нашедших специально для него дешевый портвейн, пришел домой и шлепнулся на свой мягкий турецкий ковер. Он быстро заснул, но его сон потревожила смс-ка, которая пришла в три часа ночи. Номер был неизвестным. Первая смс-ка с этого номера. И, как оказалось, последняя. В ней было написано: «А теперь можешь открыть конверт». Андрей мысленно выматерился из-за того, что какой-то болван ошибся номером, и, отключив телефон, сладко плюхнулся в объятия ковра.

На следующее утро в утренних новостях показали репортаж о матери-одиночке, убившей своего годовалого ребенка и покончившей жизнь самоубийством. Она наполнила ванну льдом и в нем замерзла. Показали ее фотографию. Андрей молча затушил сигару и пошел в туалет, где резко освободил желудок от воспоминаний о портвейне и этой женщине. В кармане пиджака он нашел конверт и открыл его. Внутри лежала небольшая бумажка в клеточку, на которой дрожащей рукой было написано: «Я не виновата. Нас убила жизнь».

Андрей пил неделю, а когда оправился, взял маленькую бумажку той женщины, поставил ее в рамку, которую повесил на стену, и подписал внизу большими печатными буквами: «Я БЫЛ ЗНАКОМ С УБИЙЦЕЙ». А ниже уже мелким почерком: «Но я все равно о тебе думаю».

(Оригинал на Переменах)

[Строки: Whiskey]

I spilled a glass of whiskey on her perfect knees

© «Roublezone»

[Строки: Старость]

Если в вашей речи стал проскакивать оборот «в свое время…», за которым следует неизменно скучный и нудный рассказ о вашем прошлом, подумайте, не пришло ли время написать завещание.