[Наблюдения: Сэппуку. Чтобы была красота]

John McLaughlin – It’s Funny

Мои ноги опять чувствуют песок. Горячо. Хочется подпрыгивать, но невидимый туман боли еще сильнее прижимает меня к земле. Слева – море, справа – песок. Все предельно просто. Люди, зонтики, музыка, кровавые тампоны, полуголодные собаки, шикарные груди, воздушный змей, сочно-красные губы, обрюзгшие жопы, простите за французский. Я был здесь десять лет назад. Так получилось, что я вернулся сюда на некоторое время. Картина та же, но что-то изменилось. Камыши по краям дороги стали ниже, дома присели к земле, от некоторых зданий осталась лишь пыль воспоминаний.

У меня в руках фотоаппарат, я в поисках красивого тела, должного украсить собой не менее красивый кадр. А под руку подворачиваются только героини фильмов, снимавшихся в роли главных наркоманок Бруклина.

Девушка в воде улыбается мне. Я смущенно машу рукой и, словив себя на ассоциации «джунгли – река – крокодил», скорее ухожу дальше вдоль берега.

Слишком типичная картина: девушка, явно не смотревшая на себя в зеркало со времен стройки Байкало-Амурской магистрали, по колено заходит в воду, к небу простирает руки толщиной в два мамонтовых бивня, улыбается, оголяя неровные зубы, и сквозь брекеты что-то мямлит, вроде: «Эх, Машка, сфотографируй-ка меня как положено! Давай!» Вот человек, знающий настоящее счастье. Ни тебе кривые ноги, ни отрезанное ухо, ни целлюлит вместо кожи – ничто не мешает чувствовать себя на вершине мира, находясь где-то у подножия битвы за звание «Мисс-Костюковка 2009».

Собственно, в наше время уже трудно чему-то удивляться, коль скоро в поисковиках набирают «фото голых инвалидов». Спасение нашего века – это хороший, здоровый цинизм и охлажденная до известной температуры бутылочка водки. Результаты в любом случае чем-то схожи, за исключением, конечно, алкогольного психоза, бреда ревности, делириума и тому подобных фантастических штучек. Это что же получается? Болезнь нации? Изобретение тысячелетия? Подарок преисподней?

Во имя спасения красоты мира – неба, земли, огня и воды – следовало бы согнать все человечество на нескольких островах Полинезии и повторить историю Хиросимы, а затем свершить над собою ритуал сэппуку, прежде смазав кинжал оливковым маслом. Пусть тогда природа станет нашим сёгуном, а мы покоримся отважной судьбе самураев. По крайней мере, тогда ни одна «красотка» не перепутает свое болото с Лазурным берегом Средиземного моря.

Нет, я вас просто умоляю, смотритесь в зеркало, прежде чем лезть в объектив! У меня был небольшой опыт фотографирования в ночных клубах, и тогда я заметил одну очень интересную тенденцию: чем дальше лицо девушки от идеала, тем ближе она подходит к фотографу и тем сильнее хочет сфотографироваться. Симпатичные же, наоборот, – прячут личики под крылья и небрежно кудахчут в смеси восторга и смущения (явно комплексуя из-за какой-то родинки над бровью).

Я лениво чешу бок и выглядываю местных красоток. Ухожу не меньше чем с пятью новыми номерами, но на следующее утро забываю, кто и почем, и удаляю все неизвестные номера. Земля им пухом.

Все верно, ущербность замечаешь со стороны. Молча жрешь свой манго, смакуешь дикий виноград и плачешь оттого, что кто-то опять попытался спрятаться под метровой штукатуркой. Такие дела, брат, такие дела.

[Событие: "Зеленое порно"]

Любителям «клубнички» посвящается. От дочери шведки Ингрид Бергман и итальянца Роберто Росселлини. От леди, получившей премию «Лучшая актриса» в фильме Девида Линча «Синий бархат». Нет, это не порнуха от Гринпис. Это восемь 1-минутных фильмов о том, как этим занимаются насекомые. Черви, стрекозы, пчелы, мухи, светлячки, улитки, богомолы и пауки.

Изабелла Росселлини наглядно показывает нам, как трахаются меньшие наши и как нужно трахаться нам, если вдруг теория Дарвина не оправдается и мы эволюционируем в насекомых. Изабелла элегантно бегает по съемочной площадке в поисках сексуальной насекомодобычи и тщетно пытается изобразить прелести догги-стайла, так как ей все равно не понять, как это выглядит сзади. Интересно?

Если вам этого мало, и вы жаждете продолжения «насекомой» темы, прочтите «Жизнь насекомых» Пелевина, который в прошлой жизни, безусловно, был одним из них. Может, оно и поможет.

(Оригинал на Переменах)

[Рассказ: Дорогие сигары, дешевый портвейн и джинсы в облипку]

Первая смс-ка пришла в три часа ночи. Сотовый телефон лежал на кровати, а Андрей лежал на полу. Это был мягкий турецкий ковер. Его Андрей получил на свой день Рождения. Тогда, однако, этому подарку он рад не был. Все, что его интересовало на тот момент, – это дорогие сигары, дешевый портвейн и джинсы в облипку. Единственное, почему он улыбнулся, когда ему подарили этот ковер, – это потому, что подарок оказался слишком неожиданным. Андрей давно уже перестал надеяться, что кто-то догадается подарить ему хотя бы одну-единственную «Havana Sunrise» формата Coronas. Перечность, горьковатость и цветочность – идеальное сочетание для такой сигары. А подарили ему именно ковер. Тогда он ему, конечно, не понравился. Но со временем он стал на него садиться, когда смотрел немного туповатые телепередачи, иногда стал на него укладывать каких-то женщин, а временами просто по нему прохаживался.

Все бы ничего, но совсем недавно в одну из бурных ночей под светом полной луны в кровати образовалась небольшая, как бы это сказать, пробоина, что ли. Андрей тщетно пытался уместить свой зад в это углубление, дабы по ночам оно его не беспокоило, но задница той женщины была явно меньше, а доламывать кровать вконец Андрей не решался. Это обстоятельство, собственно, и вынудило Андрея переместиться на ковер, где теперь вдобавок ко всему приходилось еще и спать.

Но в тот вечер, как вы догадались, все было немного по-другому. Все пошло не так, как надо, или, скорее, не так, как обычно, уже в самом начале вечера. Следует вскользь упомянуть, что тот вечер по иронии судьбы был именно вечером пятницы. Это «вскользкое» упоминание должно избавить меня от потребности в описании излишних обстоятельств и излиянии длинных пассажей по поводу того, какое было у всех настроение и что переживал в тот вечер город. В то же время оно призвано обрисовать в вашем воображении всю обстановку того шумного бара, в котором каждый знакомился с первой встречной, а под конец братался с уставшими официантами. Андрей был одним из тех, кто как раз и знакомился с первой встречной. Впрочем, он был гораздо разборчивее остальных. Но, как уже было упомянуто, все пошло не так.

Первое, что насторожило Андрея, – это то, что, почувствовав легкий толчок в правое плечо и дергано обернувшись, он увидел перед собой миловидную и в то же самое время сексуальную девушку с ярко накрашенными губами и самыми голубыми глазами на свете.

- Ой, простите, я просто думала… Какая у вас любимая книжка?

Мысленно Андрей отметил странность первой реплики для знакомства. Свою наглую неначитанность Андрей скрывать не стал и выпалил первое, что пришло в голову:

- Раньше была азбука. Теперь, наверное, букварь, - Андрей пожал плечами.

Женщина улыбнулась и пригласила Андрея за свой столик. Они разговорились. В ходе разговора выяснилось, что женщина эта еще более странная, чем Андрею показалось на первый взгляд. Во-первых, оказалось, что женщина разделяет любовь Андрея к крепким сигарам. А это была первая из его знакомых, которая вообще признавала сигары. Все остальные видели в них лишь «гламур», а порой и голый выпендреж. Во-вторых, во время разговора женщина постоянно останавливалась и начинала к чему-то прислушиваться. Поначалу Андрей подумал, что она, возможна, ценительница живой музыки или музыки вообще, но потом стал склоняться к тому варианту, что она, скорее, похожа на постояльца клиники для душевнобольных. Как только Андрей помыслил о последнем, женщина немедленно обратилась к нему, словно прочитав его заблудшие мысли.

- Нет-нет, вы не подумайте, со мной все в порядке. Я не сумасшедшая. Просто люблю слушать жизнь, особенно отдельные ее моменты, - она неотразимо улыбнулась, и Андрей понял, что женщина эта, несмотря на всю свою странность, ему таки нравится, как-то тоже по-особенному.

Они еще долго разговаривали о странных вещах и много пили, но женщина была с Андреем наравне и в выпитом ему ничуть не уступала, тем временем оставаясь в рассудке и пребывая во вполне здравом уме. Она была блондинкой, однако с уклоном к интеллектуальности и начитанности. Андрей продолжал заказывать дешевый портвейн и предлагать женщине дорогие сигары. Еще он рассказал ей про свой ковер. От рассказа она пришла в восторг и заявила, что обязательно должна увидеть этот ковер, только не сегодня, а завтра. Она сказала, что завтра навестит его, если он, конечно, не против. Андрей усмехнулся и сказал, что он всегда рад гостям, особенно неожиданным и красивым. «Странная, странная женщина, – почему-то говорил про себя Андрей. – Красивые, красивые глаза и нежные, нежные губы».

Андрей был пьян и взволнован. Под конец вечера женщина стала слишком часто поглядывать на часы. Она немного опечалилась и стала нервничать.

- Спасибо тебе за этот вечер. На время я забыла обо всем. И опять жила, – Андрей успел привыкнуть к ее странным разговорам и даже не пытался понять, что она имела в виду. – Теперь ты часть моей жизни.

В пиджак к Андрею женщина незаметно положила небольшой конверт. Андрей предложил поехать к нему, но женщина, тяжело вздохнув, сказала, что придет к нему завтра.

Андрей, будучи пьяным и лишь добрым словом поминая добрых официантов, нашедших специально для него дешевый портвейн, пришел домой и шлепнулся на свой мягкий турецкий ковер. Он быстро заснул, но его сон потревожила смс-ка, которая пришла в три часа ночи. Номер был неизвестным. Первая смс-ка с этого номера. И, как оказалось, последняя. В ней было написано: «А теперь можешь открыть конверт». Андрей мысленно выматерился из-за того, что какой-то болван ошибся номером, и, отключив телефон, сладко плюхнулся в объятия ковра.

На следующее утро в утренних новостях показали репортаж о матери-одиночке, убившей своего годовалого ребенка и покончившей жизнь самоубийством. Она наполнила ванну льдом и в нем замерзла. Показали ее фотографию. Андрей молча затушил сигару и пошел в туалет, где резко освободил желудок от воспоминаний о портвейне и этой женщине. В кармане пиджака он нашел конверт и открыл его. Внутри лежала небольшая бумажка в клеточку, на которой дрожащей рукой было написано: «Я не виновата. Нас убила жизнь».

Андрей пил неделю, а когда оправился, взял маленькую бумажку той женщины, поставил ее в рамку, которую повесил на стену, и подписал внизу большими печатными буквами: «Я БЫЛ ЗНАКОМ С УБИЙЦЕЙ». А ниже уже мелким почерком: «Но я все равно о тебе думаю».

(Оригинал на Переменах)

[Строки: Whiskey]

I spilled a glass of whiskey on her perfect knees

© «Roublezone»

[Строки: Старость]

Если в вашей речи стал проскакивать оборот «в свое время…», за которым следует неизменно скучный и нудный рассказ о вашем прошлом, подумайте, не пришло ли время написать завещание.

[Наблюдение: Ретрокафель]

Сегодня было прекрасное утро. Я еле проснулся, прежде несколько раз ударив кулаком по будильнику, еле вылез из-под одеяла, прежде несколько раз матернувшись, медленно доковылял до ванной и уставился в зеркало. Подбровные опухлости. Жуть, смотрится отвратно. Но бокал пива был вкусным. Как, собственно, и шестой.

Свежий мудрый утренний воздух. Теплый белый снег. А мне до боли в мозжечке хочется спать. Я прогоняю сонливость, глубоко дыша воздухом и вспоминая недавние события. Нет, собственно, в последнее время ничего не происходит. Я три недели разлагался перед экраном телевизора, пересматривая весь мировой кинематограф. Теперь, изрядно подкрепившись ударной дозой кинолент, я выполз на улицу и кое-как по ней все-таки ползу. Собственно, да, ничего не происходит, это факт. Только всякая мелочь изо дня в день.

Я прохожу мимо места, где мы с другом похоронили кролика. Он и сейчас лежит под снегом. Такой кролик-подснежник. Он уже давно там лежит, может, месяц, может, два. Я помню, тогда я пришел к другу, мы расчехлили пиво и сели в мягкие кресла. За окном была осень, и, когда шелестела опавшая листва, казалось, что по дороге крадется падший буддист, решивший освободить свои латентные стремления. Становилось жутковато, когда в окно попадал свет луны и лучи касались наших запястий. Я резко отдергивал руку и уходил вглубь комнаты, чтобы забыть о полуночных буддистах. Лицо друга освещал монитор ноутбука, жужжавший в такт лунным вибрациям. Друг хлебал пиво и что-то самозабвенно рассказывал. «Ну и как там твой кролик?» – вдруг выпалил я, сам того не заметив. Друг замолчал, и стали слышны какие-то странные звуки, доносившиеся из ванной комнаты. Было видно, как он будто вспомнил о чем-то давно позабытом. «Ты его в ванной держишь?» – с недоверием осведомился я. Друг аккуратно поставил бутылку на покошенный стол и пошел к ванной. Я последовал за ним. Подойдя к открытой двери, я увидел, как друг копался в высокой картонной коробке. Потом он резко выпрямился, немного постоял и опять пошел за пивом. Я осторожно подошел к коробке и наклонился. На дне лежал белый кролик. Друг мне рассказывал, что он был декоративный. А держал он его в этой провонявшей мочой и сыростью коробке, стоявшей посреди ванной комнаты, совмещенной с уборной. На грязном поломанном кафеле. Коробка была набита несвежим сеном. Я посмотрел на кролика. Он лежал на боку. Задние лапы были неестественно вытянуты, и кролик постоянно дергался. Стало противно и немного страшно. Судя по всему, кролик умирал.

«Что с ним такое?» – спросил я друга. Он сказал, что я и сам знаю. Тогда я спросил, что же могло стать причиной. Друг ответил, что, если ему не изменяет память, он забыл его покормить. Я вслух заметил, что, судя по всему и тем более по подыхающему декоративному кролику на декоративном сене от бабушки, заведующей конным стойлом №Х, память, возможно, ему как раз-таки и изменяет. Я пошел на кухню, открыл холодильник и нашел там только трехлитровую банку квашеной и уже семь раз испортившейся капусты. Я дал ее другу и сказал, чтобы он пошел и попытался  покормить своего кролика хотя бы этим, раз ничего другого в доме не найти. Друг взял кролика на руки – тот все еще бил своими декоративными лапами – и попытался его покормить. Это было бесполезно. Он положил кролика назад в коробку и отсыпал капусты на сено. Кролик уткнулся мордой в капусту и продолжил лежать на боку и колотить задними лапами.

Мы побежали в гипермаркет, который был единственной работавшей в такое время точкой реализации в том числе и кормов для привередливых кроликов, не желающих жрать просроченную капусту. Там мы нашли корм, прихватили пива и побежали обратно. Когда мы пришли домой, кролик резко вытянулся, еще пару раз ударил лапками о свою последнюю коробку и застыл. Друг судорожно высыпал корм в ладонь и подносил к кролику, но тот лишь скованно молчал и, возможно, уже плыл по Нилу в далекое и такое близкое царство Аида.

Пришлось завернуть его в газету, как таранку, и пойти на поиски подходящего места с подходящей мягкой почвой. Однако на улице в тот месяц было уже достаточно прохладно и земля была твердой и упругой. Прочесав пол-района, мы зашли в какое-то место с покошенными заборами и старыми ветхими домами. Здесь было так же холодно, как и везде, но почва почему-то оказалась на удивление податливой. Словно она хотела, чтобы кролик остался именно здесь.  Пока друг копал, я отошел в сторонку, внимая желанию этого странного места. Затем он развернул газету, и тело кролика скатилось в маленькую могилку. Друг присыпал его землей, притоптал ее, и мы направились домой. «Зачем ты землю притоптал?» – спросил я друга. Он промолчал и сделал очередной глоток из бутылки.

Впоследствии я еще не раз называл друга живодером и хотел насильно его заставить пойти на покаяние в местную церквушку. Но на мои мольбы и увещевания он отвечал и откупался от них пивом, за которым я, естественно, про все забывал. В итоге откинулся и хомячок, который, в отличие от кролика, кормом обделен не был и жил во вполне приличном и просторном стеклянном сосуде. Был хомячок, конечно, не декоративным, но ухода, кроме жратвы, все же требовал. Тем не менее я не исключаю и той версии, что бедняге от окружавшего его стекла и постоянного искаженного вида моего друга с бутылкой стало скучно и он решил тихонько приставиться.

С такими мыслями сегодня утром я дошел до остановки, постоял немного, пошаркав подошвой по снегу, и сел в подоспевший троллейбус. Вообще, на самом деле, общественный транспорт утром – это довольно-таки занимательно. Обычно есть несколько направлений, в которых люди едут по утрам. И тогда на этих маршрутах очень большая человеко-нагрузка.  Но это не так интересно, как маршруты в обратом направлении, в направлении, противоложном тому, в котором народ ни свет ни заря кучами валит на работу. На этих маршрутах всегда очень мало людей, крайне мало. Ты заходишь в троллейбус, ну или в автобус, оглядываешься, видишь, что сидит всего пару человек, неспеша выбираешь себе подходящее место и присаживаешься поудобнее. И потом начинаешь смотреть в окно. Смотришь на спешащих людей, затем бросаешь взгляд на свою пустую полосу и понимаешь, как тебе – не понятно отчего – уютно.

Сегодня со мной в троллейбусе оказалось несколько человек: два мужчины, один из которых мирно дремал своим подбородком на своей же груди, а другой, крепко вцепившись в свой кейс, сосредоточенно поглядывал на улицу; еще одна девочка лет так 14-ти с огромным рюкзаком, закрывавшим половину ее розового личика; и женщина, которую описать сложно, так как таких тысячи. С виду довольно симпатичная и даже с задоринкой, но одним она мне запомнилась сразу: своими большими глазами. Я незаинтересованно смотрел на снующий на улице и такой же незаинтересованный народ, когда боковым зрением случайно заметил, что эта женщина смотрит в мою сторону. Я тоже посмотрел на нее. Абсолютно холодно и без интереса. Но отводить взгляд она, похоже, не собиралась. А мне  и так было скучно, и я тоже решил некоторое время на нее поглазеть. Так мы ехали около трех минут, без перерыва смотря друг на друга. Мне было на нее до такой степени наплевать, что в один момент я словил себя на мысли, что думаю, будто просто взираю на какой-то уличный столб, на какое-то, может быть, объявление, может, на какой-то памятник. Спустя некоторое время женщина не выдержала, отвела взгляд, скривила губы и состроила какую-то непонятную и уродливую физиономию, словно демонстрируя мне, что я ей противен. Я только улыбнулся этой странной пассажирке, и она вышла на следующей остановке.

Когда я вышел, опять начал идти снег. «Он всегда начинается неожиданно, – подумал я. – Особенно этим утром».

[Строки: Tired]

I’m pretty tired… Think I’ll go home now.

© «Forrest Gump»

[Строки: Свобода]

Мир – это большая пустая комната, где приходится быть честным, чтобы почувствовать себя свободным, и врать, чтобы им стать.

[Строки: Одинаково]

Все всегда выглядят одинаково. Спустя 20 лет. (про покойников)

*не помню, откуда

[Рассказ: Утро]

Я сижу на кухне. В зале кто-то спит, но я не думаю об этом. Рядом со мной сидит грудастая девушка. У нее розовые блестящие губы, голубые выразительные глаза и влажный мягкий ротик.

- Так когда ты зайдешь ко мне?

- Ну-у, – протягиваю я, – даже не знаю…

- А в чем дело? Почему ты не хочешь просто прийти ко мне?

- Да нет, я не против. Просто щас все эти дела… Япония, виза…

Она грустно опускает глаза на пол, а потом резко начинает смотреть на мой пах. Мне становится неудобно, и я запрокидываю ногу за ногу. Девушка сидит на столе. Она кашляет и поправляет свою юбку.

В окно бьет яркий свет утреннего зимнего солнца. Я закуриваю и предлагаю девушке. Она молча достает сигарету из пачки, вертит ее в руках и произносит:

- А ты все кентуешь?

Я молча киваю и выпускаю пару колец в сторону окна. Одно кольцо делается слишком узким, и у меня невольно проскакивает ассоциация с влагалищем. Я томно смотрю на грудь девушки, а она украдкой поглядывает на мой пах.

- Знаешь, а мне даже трахаться не хочется, – говорит она безмятежно.

Мне не остается ничего, кроме как хмыкнуть и продолжать смотреть то в окно, то на кольца-влагалища, то на ее грудь.

- Знаешь, ты мне раньше кофе делала, а теперь даже трахаться не хочешь, – огрызаюсь я.

Она удостаивает меня снисходительным взглядом, и я уже мечтаю лечь под ее каблук. Мы оба молчим и оба сгораем от желания. Но что-то есть между нами: то ли в этой кухне, то ли под ее каблуком, то ли у меня в паху или на ее груди – есть что-то, что мешает нам быть открытыми, мешает нам говорить то, что мы думаем; мешает, в конце концов, просто лечь на этот замызганный пол и выстругать друг друга под вонью неубранной мусорки. Мы молчим, а сами мысленно рисуем эротические картины чужих гениталий.

Она докуривает и, не туша сигарету, просто бросает ее в пепельницу:

- Пожалуй, я пойду.

Я встаю ее проводить и иду за ней по коридору, который кажется мне бесконечным, ибо я взираю на ее зад, который аппетитно вертится туда-сюда, словно маятник под луной. Мне хочется медленно поднять ее юбку, а затем медленно стянуть ее трусики. Ее розовое нижнее белье.

Она оборачивается возле двери, испытующе смотрит на меня, подходит ближе и впивается в меня губами. У меня внутри все переворачивается, и я все думаю: «Хочешь же, паскуда, хочешь». Я поднимаю ее юбку, трогаю ее нежный задок, который ускользал от меня в последние дни. Потом падаю на колени и припадаю губами к ее розовым трусикам. Она небрежно отходит в сторону, опускает юбку:

- Знаешь, а ведь мне действительно не хочется трахаться.

Открывает дверь и уходит. И вот – я на коленях, передо мной открытая дверь, а воздухе тонкий запах мочи на ее трусиках.

(Оригинал на Переменах)